?

Log in

No account? Create an account

Кота вам в ленту :)

Честно стырено с просторов интернета.

После небольшого перерыва продолжаю читать Искажённую демократию.
Опять лонг-лонг рид. :)

Народ относится к числу политических категорий, ко­торыми, видимо, злоупотребляют чаще, чем други­ми. Сам термин «народ» (people) происходит из латыни. В римской традиции populus обладал значением противоположности/отличия от другой группы рим­лян, которая не была populus, хотя и разделяла с ним су­веренную власть в республике, то есть аристократов или патрициев, а также Сената как их политическо­го органа и места. С самого начала у термина «народ» была коллективная коннотация в противоположность простой агрегации индивидов. Это было целое, кото­рое существовало, будучи противоположным другой ор­ганической, но меньшей группе, которую составляли те, кто были нерядовыми людьми.

Sartori. Theory of Democracy Revisited. Part 1. P. 21-23.

Именно из-за его анта­гонистического характера и тенденции к исключению
французские делегаты третьего сословия, которые по­сле 14 июля 1789 года должны были решить, как назвать свое Собрание, приняли решение не использовать при­лагательное «народный» и взять вместо него термин «национальный».
На собрании 15 июня Туре выступил с критикой Мирабо (предложившего прилагательное «народный»), утверждая, что использование этого термина породит два в равной мере проблематических следствия — отож­дествит народ с плебсом, чем предполагалось бы наличие более высоких сословий, и отождествит народ с  populus чем предполагался бы политический актор, кол­лективный в своем суверенном значении и противопо­ставленный другому актору. Решение в обоих случаях было бы неправомерным: в первом оно влекло бы нару­шение равенства, а во втором —разделение суверените­та на две корпоративные части, и такое решение пред­полагало бы смешанную форму правления.

Archives Parlementaires.

На основеэтих посылок Туре убедил Собрание принять прилага­тельное «национальный», а не «народный».

Обзор различных значений термина «народ» см. в: Sartori. De­mocratic Theory Revisited. Part 1. P. 21-28.

Инкор­порация народа в суверенитет современного государ­ства и его отождествление с нацией были завершены в XIX  веке вместе с появлением политических движе­ний национального самоопределения.

«Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а по тому стилю, в котором они воображаются». Андер­сон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001. С. 31.

«Нация, — пи­сал Джузеппе Мадзини в 1835 г., —означает равенство и демократию». Только при этом условии она является «общностью мысли и судьбы». Если использовать тер­мины Руссо, Мадзини полагал, что «без общего и еди­нообразного закона» существовал бы не народ, а касты и привилегии, неравенство и подавление; в лучшем слу­чае «множество» обладателей разных интересов, связан­ных друг с другом удобством.

Mazzini G. Nationality. Quelques idеes sur une Constitution Natio­nal // Scritti editi e inediti, 100 vols. Imola: Cooperativa Galeati, 1906-1943. Vol. 6. P. 125. Перевод этого эссе был опубликован в: Giuseppe Mazzini on Nation Building, Democracy, and Interven­tion / S. Recchia, N.Urbinati (eds.). Princeton, NJ: Princeton Uni­versity Press, 2009.

Следовательно, нация требовала равного веса каждого при голосовании и со­лидарности всех в распределении издержек и прибылей.
Если следовать ценному указанию Туре, именно латинский корень слова «народ» и, соответственно, его одновременно и единичные, и колективные каче­ства (singular-collective character), является источником двусмысленности, породившей популистскую идеоло­гию. В большинстве европейских языков, за исключени­ем английского, термины popolo, peuple и Volk обознача­ют органическую коллективную сущность, единое тело с коллективным именем и значением, которое обладает единой волей и не разделяется на отдельные элементы.
Руссо (с которым ошибочно связывали появление тота­литарной демократии) предвидел риск трактовки «всех в целом» как одного плебисцитарного голоса. Описывая народное собрание в качестве единственного легитим­ного суверена, Руссо специально пояснил, что граждане должны приходить на собрание каждый по отдельности, и будет лучше, если они станут голосовать в молчании, рассуждая каждый самостоятельно и не прислушива­ясь к оратору (что, собственно, мы и делаем, когда идем в кабину для голосования). Следовательно, будет пра­вильным назвать собрание, как оно мыслилось Руссо, демократическим не только потому, что оно включа­ет всех граждан как равных, но и потому, что опира­ется на каждого из них, покуда они рассуждают, а за­тем голосуют индивидуально и отдельно друг от друга.

Индивидуалистический аспект является тут ключевым, и именно это условие позволяет коллективному народу быть составным единством, а не органическим целым.

Ютуб. ЖЖ.

https://youtu.be/hbpjsgqAFo4
13-я суббота.
Что не покажут по телевизору.

Tags:

Из книги Нади Урбинати "Искаженная демократия"

Демагогия, социальный конфликт и более интенсивное большинство.

   Объединение народа против плюрализма — это струк­турный троп как популизма, так и античной демаго­гии в ее отношении к прямой демократии. Последствия их апелляции к народу, разумеется, являются разны­ми, и понять это позволяет именно система предста­вительства. Действительно, если популизм набира­ет силу внутри несуверенной сферы мнения (то есть мира идеологии) и вполне может так и остаться в ней, если не получит большинства голосов, которое позво­лило бы ему править, демагогия имеет прямое влияние на законодательный процесс, поскольку в прямой демо­кратии мнение народа становится законом в результа­те голосования путем поднятия руки (прямая демократия является моноархической). Не пренебрегая важными отличиями, появившимися в демократии в результате выборного на­значения на государственные должности, я использую античный анализ демагогии для объяснения противоречивого отношения популизма к демократии.

Прим. автора: Как пишет Лэйн, слово «демагогия» в классической демократиче­ской практике не имело ругательного значения: «Во всех со­хранившихся до наших дней работах драматургов, ораторов и историков не найти ругательного значения слов demagogos, demegeros или других однокоренных с ними слов». См.: Lane М. The Origins of the Statesman: Demagogue Distinction in and af­ter Ancient Athens //Journal of the History of Ideas. 2012. Vol. 73. No. 2. P. 180. Обер прояснил то, что первый термин происходит от «слова demos и глагола ago (вести), тогда как второй— от de­mos и глагола agoreuo (говорить в публичном собрании)», од­нако «два корневых глагола сами тесно связаны друг с другом». См.: Ober. Mass and Elite in Democratic Athens. P. 106. Footnote 7. Лэйн добавляет: «У этих слов есть в определенном смысле пар­тийное значение, связывающее политического спикера или ли­дера с популярной партией, но сами по себе они не несут в себе осуждения». См.: Lane. Op. cit. Р. 180.

   Аристотель дал наиболее точную характеристи­ку и определение демагогии; его идеи крайне важ­ны для понимания природы современного популиз­ма. Прежде всего, он опровергает введенное Платоном отождествлении демагога с тираном, а потому представ­ляет первого в качестве составной части демократиче­ского стиля политики. С другой стороны, Аристотель ввел различие между демагогами и, следовательно, смог избавить демагогию от презрения, с которым к ней относились, предложив к тому же теоретическую ин­терпретацию перехода от конституционной демокра­тии к неконституционной. Соответственно, он нашел исторические примеры как «хорошей» (конституцион­ной), так и «плохой» (неконституционной) демократии.
Клисфен был популярным лидером, который «после низвержения тирании» дал афинянам «государствен­ный строй... гораздо более демократичный, чем солоновский». Клисфен являлся членом элиты, однако он привел афинян к демократии посредством риторики и убеждения, которые мобилизовали лишенное избира­тельных прав большинство, дав ему новую конституцию и новые правила. Напротив, Писистрат, который казал­ся «наиболее рьяным приверженцем демократии», хи­тро скрывал свое намерение стать тираном. Он был за­мечательным демагогом, который сыграл на тяжелом положении получивших право голоса крестьян, что­бы при их поддержке завоевать политическую власть; таким образом, он «взял в свои руки власть» и «управ­лял общественными делами скорее в духе гражданско­го равноправия».

См.  Аристотель. Афинская полития. М.: Социально-экономическое из­дательство, 1937. С. 23-23.

Подобно популизму в представительном правле­нии, в прямой демократии демагогия оставалась по­стоянной возможностью, чреватой опасностью тирании, хотя сама по себе и не являлась выходом из демокра­тии или самостоятельным режимом. Искаженная де­мократия все еще оставалась демократией, и, соглас­но Аристотелю, демагогия, определенно, была худшей формой из всех, какие могла принять демократия, по­скольку она эксплуатировала стремление к согласию на собрании, манипулируя умами людей так, чтобы они соглашались с планами хитрых ораторов; то есть она эксплуатировала свободу слова, ставя ее на службу единогласию, а не свободному и честному выражению идей. Демагогия не могла существовать без лидера, поскольку не была всего лишь горизонтальной мобилиза­цией обычных граждан. Как и популизм, она стреми­лась к завоеванию власти, а потому не могла оставаться без главы.
Для нашего рассуждения анализ Аристотеля край­не важен. Он подсказывает, что мы должны сосредото­читься на том, как граждане и лидеры используют свои речевые способности и политические свободы не толь­ко ради получения голоса большинства, но и для того, чтобы подавить оппозицию и полностью лишить ее зна­чения, не оставив ей никакой роли в политической игре. Чтобы понять этот режим большинства, Аристо­тель в своем анализе обратился к социальных классам.
«В демократиях перевороты чаще всего вызываются не­обузданностью демагогов, которые, с одной стороны, путем ложных доносов по частным делам на состоя­тельных людей заставляют этих последних сплотить­ся (ведь общий страх объединяет и злейших врагов), а с другой стороны, натравливают на них народную мас­су».

См. Аристотель. Политика, 1304b20-25 // Сочинения: в 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 535.

Аристотель предлагает нам структурный ана­лиз условий, которые подготовили необузданность де­магогов. Кризис общественного плюрализма и сужение среднего класса были двумя взаимосвязанными факто­рами, которые сопровождали эту трансформацию. По­ляризация (богатые против бедных) и распад среднего класса были и остаются главными причинами полити­ческого упрощения.
Мы должны напомнить о том, что Аристотель счита­ет наличие крепкого среднего класса условием любого конституционного (или умеренного) правления (а так­же «хорошей» демократии), а его исчезновение —усло­вием конституционных перемен или переворотов. «Го­сударственный строй изменяется и в том случае, когда окажется, что противоположные части государства, на­пример богатые и простой народ, уравняются в коли­честве, а средних граждан не будет вовсе или их будет совсем незначительное число. Если одна из указанных частей достигнет большого перевеса, то другая не хо­чет рисковать вступать с ней в борьбу».

См.  Аристотель. Политика, 1304а35-1304b1 //Там же. С. 535.

Исчезнове­ние умеренности в обществе выражается в том, что и по­литические решения больше не являются умеренными. Умеренность мы должны толковать в качестве полити­ки компромисса, поскольку именно благодаря ей коли­чественное меньшинство всегда составляет часть демо­кратической игры, когда она ведется правильно. Следовательно, при определенных условиях дема­гогия видоизменяет демократию. Как мы увидим да­лее, то же самое относится и к популизму, который пользуется общественными невзгодами, чтобы усилить поляризацию и раздразнить желание тех, кто победил в политической борьбе, использовать государственную власть для наказания меньшинств, то есть для подрыва классового компромисса (или, если говорить словами Лаклау, для перестройки «формальной» всеобщности politeia в «истинную» всеобщность).

См.  Laclau. On Populist Reason. P. 169.

Особенно трево­жно превращение правила большинства в правление большинства. Демократия опирается на количествен­ное большинство, демагогия же превозносит мнение большинства, чтобы утвердить тот политический курс, который непосредственно переводит интересы победи­телей в закон, не тратя время на опосредование и ком­промиссы (Бернард Крик сказал поэтому, что популизм «не терпит процедур»).

Crick B. Populism, Politics and Democracy // Democratization. 2005.No. 12. P. 626

Поляризация помогает этой стратегии. Переход от правила большинства как про­цедуры принятия решений к правлению большинства — вот радикальная трансформация демократии, открыва­емая демагогией и популизмом.

Является ли демагогия тираническим правлением большинства народа? По Аристотелю, который внима­телен к игре слов и политике формирования консенсу­са, это не совсем так. Конечно, демагог нуждается в со­гласии большинства и использует речь для того, чтобы перетянуть собрание на свою сторону. Однако речевая манипуляция все равно остается манипуляцией, пусть даже оценить ее и провести четкое различие между пра­вильным и искаженным бывает сложно, когда в поли­тическом порядке господствует свобода слова. Но хотя демагогия тоже опирается на большинство, она отлича­ется от демократии.
Отсюда следует, что получить большинство голосов в собрании — еще не значит проводить демократиче­скую политику. Тот же аргумент можно найти в «Об об­щественном договоре» Руссо, где он говорит, что, ког­да воля и мнение сливаются, республика получает более прочную легитимность, поскольку воля собрания столь мало оспаривается (решения принимаются подавляю­щим большинством голосов), что все люди или их аб­солютное большинство чувствуют себя единым поли­тическим телом де-юре и де-факто. То есть демократия становится демагогической не благодаря единогласию или подавляющему большинству, а благодаря тому, как достигается такое единство во мнении. Мы долж­ны вспомнить, что, по Руссо, собрание не должно было заниматься обсуждениями, иначе у ораторов появится возможность устраивать спектакли. С его точки зрения, убеждение посредством разума, а не риторического вну­шения, — вот надежное условие, позволяющее сделать из слияния суверенности де-юре (общей воли) и суве­ренности де-факто (l’opinion generale) знак политической справедливости, а не просто опирающейся на количе­ство власти. Однако проблема остается, поскольку это­го единодушия можно достичь как посредством разума, так и убеждением, а потому демагогия, как и популизм, остается постоянной возможностью при режиме, кото­рый, подобно демократии, основан на мнении и речи.

Аристотель предлагает нам несколько важных сооб­ражений относительно того, как интерпретировать фе­номен унификации или, если говорить словами Лаклау, создания гегемонического единства. Вспомним о том, что, по Аристотелю, хороший строй —это такое институ­циональное устройство, которое покоится на динамиче­ском равновесии между двумя основными социальными классами, богатыми и бедными. Независимо от формы правления, это равновесие как раз и делает правление умеренным, превращая его в обитель свободы (в Новое время этот подход был возрожден Монтескье). Чтобы существовало социальное (и политическое) равновесие, необходима широкая общественная среда; в случае де­мократии такая среда сохраняется, пока очень бедных мало, а очень богатые чувствуют, что их богатству ни­что не угрожает, даже если сами они в меньшинстве (по­хожая мысль поддерживает убеждение Токвиля в том,
что обширный средний класс —это условие демократии, которую можно считать неплохой). Уничтожение это­го среднего звена и радикализация социальных полю­сов—вот то, что выявляет и эксплуатирует демагогия; и именно в этот момент правило большинства достига­ет интенсивности, которая не известна конституцион­ной демократии. В чем причина? Почему требуется бо­лее интенсивное большинство?
Этот вопрос важен именно потому, что демагогия не тождественна демократии, даже если бедные (кото­рым популизм, как он сам заявляет, намерен вернуть власть) составляют большинство. Почему бедным, ко­торые всегда составляют количественное большинство, в определенный момент должно понадобиться более интенсивное большинство? Почему более недостаточ­но простого большинства голосов? Эти вопросы ука­зывают на то, что, судя по всему, специфическим аген­том демагогии является не количественное большинство.

Поскольку большинство —это норма демократического принятия решений, демагогия — это не просто выраже­ние количественного большинства.
Общественные перемены, на которые Аристотель указывает как на фактор классовой поляризации, гово­рят о росте бедности. Компромиссы со средним клас­сом и богатыми, на которые бедняки ранее были го­товы, осложняются, поскольку более значительному числу обедневших людей требуется более интервенци­онистская политика со стороны государства. Им ну­жен политический курс, который помогал бы им боль­ше, чем раньше, а это обязательно должно встревожить и обеспокоить тех состоятельных людей, которые начи­нают «сплачиваться», чтобы успешнее противостоять народным требованиям. Следовательно, вовсе не то, что конституционная демократия опирается на боль­шинство обычных (небогатых) людей, объясняет ее де­магогический упадок. Он объясняется разрушением, об­щественного равновесия, из которого вытекает крах всеобщности закона. Поляризация и партийность — это признаки более интенсивного большинства, созда­ваемого демагогией.
Это важное отличие от демократического большин­ства и одновременно причина, по которой демократия и демагогия (и популизм) не тождественны друг другу, хотя они в равной мере апеллируют к народу и прин­ципу большинства, относясь, таким образом, к одно­му и тому же роду. Ухудшение экономической ситуа­ции или же упадок благосостояния большинства может увеличить склонность количественного большинства к принятию законов, которые заставляют «состоятель­ных людей сплотиться», чтобы, к примеру, не допу­стить повышения налогов. Это классовый фактор, ле­жащий в основании демагогии. Аристотель говорит нам, что конституционная демократия многим рискует, ког­да общество беднеет.

Пржсворский выдвинул похожий аргумент в своем сравнительном анализе классовых конфликтов, капитализма и демократиче­ской стабильности (и нарушений стабильности) в работе: Przeworski. Capitalism and Social Democracy. P. 207-221.

Почему называть это демагогией, а не тиранией? Как мы выяснили на примере Писистрата, Аристо­тель перечислил случаи, когда демагогия может стать тиранией. Однако демагогия работает в рамках кон­ституционной демократии, в которой собрание сво­боднорожденных граждан является высшим органом, а предложения должны набрать большинство голосов, чтобы стать законами. Пока существует равновесие меж­ду классами, словесное оружие кажется достаточной стратегией, которая, кроме того, все еще остается в кон­ституционных рамках. Демагогия в этом смысле пред­ставляет форму политического языка, которая созвучна с политикой собраний, а следовательно и с демократи­ей. Однако это «нейтральное» прочтение перестает ра­ботать, когда появляется тиран.

И негативное, и нейтральное значение термина можно встретить в работе Финли, который, однако, больше был склонен под­черкивать первое, поскольку писал во времена, когда было не­мало грубых демагогов. См.: Finley. Democracy Ancient and Modern. P. 38-75.

Но нарушают правила и превращают демаго­гию в тиранию вовсе не олигархи или меньшинство как таковое (словно бы оно было гомогенным клас­сом). Такую функцию выполняет определенная часть этого меньшинства или меньшинство из меньшин­ства, которое понимает, что может, применяя рито­рику и спекулируя на происходящих социальных бед­ствиях, приобрести больше власти и использовать обеднение людей, чтобы настроить их против кон­ституции и, прежде всего, против тех представителей меньшинства, которые все еще поддерживают равно­весие между классами, выступая оплотом демократи­ческого строя. Третья сторона между меньшинством и большинством, на которую указывал Аристотель, когда объяснял тиранию Писистрата, — это ключевой элемент для понимания не только общественных ус­ловий победы демагогии, но и роли отдельного лидера.

«Другими словами, это имя существительное [демагогия] самопо себе нейтрально: отрицательный смысл несет в себе изме­нение качеств тех, кто занимает нейтральную позицию поли­тического лидера». См.: Lane. Origins of the Statesman.

Общественные бедствия будят неумеренное желание власти у тех представителей меньшинства, которые понимают, что разрушение социально-поли­тического равновесия можно превратить в стратегию
перехода к режиму, благодаря которому они смогут принимать решения, не учитывая мнение народа.
Демагоги представляют новый класс внутри класса богатых, который полагает, что может получить боль­ше власти и привилегий при реальной поддержке боль­шинства. Этот класс подрывает равенство, заручившись реальной поддержкой большинства, —поступая как «де­магоги, стремясь захватить должности в свои руки».
Они являют собой разрыв внутри класса меньшинства и способны получить одобрение народа, чтобы принять законы в собственную пользу, при полной народной поддержке.

См.  Аристотель. Политика, 1305330-35. / / T. 4. С. 537. Это как раз то,что всегда делает меньшинство. См.: Przeworski. Minimalist Con­ception of Democracy. P. 40-41.

Аристотелевская схема, похоже, действу­ет во все времена. Как пишет Джозеф М. Шварц в сво­ем безжалостном анализе упадка равенства в современ­ной демократии, немногие реформистские теоретики в конце 1970-х годов могли бы предсказать то, что «пра­вые (особенно в Великобритании и США) построят по­пулистскую, опирающуюся на поддержку большинства политику, нацеленную на дерегулирование, роспуск профсоюзов, демонтаж государства всеобщего благосо­стояния и особенно программ материальной помощи неимущим».

Schwartz. Future of Democratic Equality. P. 178.

Подобно демагогии и независимо от своего обраще­ния к «единому телу» народа, популизм—это движение, опирающееся на искусное применение слов и медиа, на­целенное на то, чтобы склонить большинство к полити­ке, которая не обязательно будет в его интересах. В дей­ствительности поляризация осуществляется ради нового объединения народа, являясь стратегией, которую мень­шинство использует для выдвижения претензий на боль­шую власть и приобретения этой власти, позволяющей достичь результатов, которых не допустило бы откры­тое, плюралистическое, продолжительное обсуждение.
Конечно, популистская политика —это не просто плод процедурного большинства. Необходимо и востребо­вано более интенсивное и более широкое большинство.
Коллективность народа как гомогенного целого, а не ре­зультат подсчета голосов постфактум представляется, насколько можно судить, со времен Аристотеля, одним из признаков искажения той демократии, которая гото­вится принять демагогического лидера.
Развивая похожую мысль, Макиавелли провел разли­чие, которое стало важным фактором в анализе попу­листской политики, — между партией друзей и партией врагов или между партийным конфликтом и партий­ным расколом. Свобода дышит конфликтом — при ус­ловии, что в нем участвуют народ и меньшинство, при­чем ни одна из двух сторон не может использовать другую в качестве всего лишь инструмента (так дей­ствуют buoni ordini [„хорошие установления**]). Следо­вательно, конфликт во благо полиса является предва­рительным условием, нормой демократии, поскольку он не допускает игры с нулевой суммой между двумя частями общества.

См.  Макьявелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Со­чинения исторические и политические. Сочинения художе­ственные. Письма. М.: Пушкинская библиотека, ACT, 2004. С. 180-183.

Пока он существует, пока выбо­ры являются открытой игрой, а не инструментом, ко­торый фактически выгоден только одной стороне, хотя
его и поддерживает большинство, демагогия остает­ся бессильной. Однако демагогическая речь всегда может дать о себе знать, и обусловлено это свободой слова, по­скольку демократия — это выработка партийных взгля­дов, множественность интерпретаций того, как лучше всего выполнить обещания, записанные в демократиче­ской конституции. Следовательно, проблемой является не сама по себе демагогическая речь (или популистская риторика), а ее победа. Плюрализм —это стратегия, ней­трализующая зло, не подавляя его выражения.
Можно сказать, что партийная политика является одновременно и способом обеспечить [массовое] уча­стие в политике, и возможностью поставить конфликт на службу системе в целом. Следовательно, порывая с ней, популизм стремится превратить весь народ в одну большую партию или же отождествить его с определен­ным мировоззрением либо лидером, тогда как мень­шинство перестает считать партией друзей, начиная относиться к нему как к партии врагов. Когда такое слу­чается, институциональный порядок начинает действо­вать в качестве стратегии, которая служит власти лишь одной части, противостоящей другой, то есть полис ста­новится полисом двух народов.
Разведение институтов и доблести — аргумент, раз­работанный Макиавелли, чтобы объяснить упадок ре­спублики и особенно две вещи: во-первых, то, что хоро­шие правила порождают запланированные последствия только при определенных социально-этических услови­ях, в которых они действуют; во-вторых, то, что поли­тическая система может измениться, не изменившись в конституционном отношении. Например, в Древнем Риме Августу не нужно было приостанавливать работу республиканских институтов, которые, однако, потеря­ли всю свою силу, а потому даже при их наличии им­перия более не могла считаться республикой. Те самые институты, благодаря которым Рим стал великой ре­спубликой, могли выступить признаком ее упадка, по­скольку граждане были коррумпированы; то есть соци­альная структура изменилась, а потому добродетельное поведение стало слишком разорительным.
Цицерон говорит нечто похожее в своей книге «О за­конах», где он комментирует переход от открытого го­лосования к тайному. Открытое голосование было хо­
рошим институтом и верно служило республике, пока сенаторы не стали использовать свои позиции для уси­ления личной власти в конкурентной борьбе с колле­гами, а мобилизацию народа, допускаемую института­
ми республики, —для реализации своих личных планов и амбиций. В этих новых условиях открытое голосова­ние стало гибельным институтом, поскольку кандидаты применяли его для шантажа избирателей и «скупки» со­гласия, а не для того, чтобы заставить всех —и меньшин­ство, и большинство,отвечать друг перед другом в усло­виях публичности.

Римский народ не слишком интересовался законом о голосова­нии, пока он был свободен. Введения этого закона «потребо­вали только тогда, когда их стали ущемлять некоторые могу­щественные государственные мужи». Cicero М.Т. De legibus // De re publica: De legibus /  C.W. Keyes (trans.). Loeb Classical Library. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1928. P. 499.

Аристотель и сам указывал на наличие связи между институциональными переменами и общественными изменениями, отметив, что «там, где должности заме­щаются путем избрания, не на основании имуществен­ного ценза, а выбирает народ, демагоги, стремясь захва­тить должности в свои руки, достигают того, что народ становится выше самих законов».

См. Аристотель. Политика, 1305330-35 //T . 4. С. 537

Выборы упрощают задачу амбициозных демагогов. Следовательно, не само по себе наличие ораторов определяет переход к демаго­гии, а наличие ораторов, стремящихся к руководящим политическим постам в государстве, тогда как, с дру­гой стороны, не само по себе большинство порожда­ет демагогию. Если применить все это к современному популизму, можно сказать, что это не просто народ­ное движение, а движение, которое желает завоевать власть, то есть руководить государством и использовать его в качестве своей собственной избирательной базы либо для распределения постов и милостей. Популист­ское руководство, достигая власти за счет мобилизации, может консолидировать и увековечить эту власть за счет патронажа или клиентелизма. Макиавелли-демократ сказал бы по этому поводу, что не народ «становится выше самих законов», а лидеры, которые заручаются со­гласием народа на свои планы. Вот что представляет со­бой популизм как стиль политики, использующий слова и стремящийся завоевать согласие на изменение и иска­жение процедур демократии.

Все популист­ские движения демонстрируют явную неприязнь и даже враждебность к механизмам представительства, высту­пая от имени коллективного утверждения воли изби­рателей или народа. И если демократический процедурализм признает то, что у граждан есть право на плохие решения, популизм предполагает, что народ (в единственном числе) всегда прав, а потому размыва­ет диархическую структуру, отдавая приоритет области мнения (объединенной единым нарративом). Следова­тельно, популизм ведет «паразитарное» существование на представительной демократии, то есть я хочу сказать, что он не является для нее чем-то внешним, а конкуриру­ет с ней за значение и применение представительства, способа выявления и утверждения воли народа, а так­же управления ею.

Это определение паразита я беру из работы Жака Деррида: Der­rida J. Limited Inc. // S. Weber (trans.). Evanston, IL: Northwes­tern University Press, 1988. P.90: «Тогда паразит „имеет место**. И по сути, если что-то насильственно „имеет место** или за­нимает место, в этом всегда есть что-то от паразита. Часть
его действия, следовательно, — никогда не иметь достаточ­но места, и в этом же его успех, событие или „имение места**».
Популизм—это постоянная возможность в представительной демократии, и то, что он «никогда не имеет места», означа­ет, что он является постоянной возможностью мобилизации даже в тех случаях, когда он достаточно силен, чтобы проявить свою власть. Если бы весь популистский потенциал был реали­зован, он бы полностью заменил представительную демокра­тию, и это бы стало изменением режима (как сделал фашизм,
когда «занял место»).

Также я хочу сказать, что, еслиему удается одержать верх над демократическим госу­дарством, он способен радикально изменить его облик и даже открыть возможности для изменения режима.

Популизм стремится к такому отождествлению пред­ставляемых с представителями, которое было бы под­линнее того, что допускается выборами. Кроме того, он не расположен к диалектике плюрализма и един­ства, вытекающей из представительства. Как пишет Лаклау, представитель — это активный деятель, который
дает слово представляемому единству и делает его убе­дительным; он —тот деятель процесса гомогенизации, который кладет конец распрям внутри электората.

Однако не существует механизма отчетности этого де­ятеля — таковым механизмом не может считаться даже политическая партия, на которую он опирается, по­скольку чаще всего она является его собственным творе­нием, инструментом по завоеванию и сохранению сво­ей власти.

Мнение о популизме.

чтобы популизм превратился из движения в форму управления государ­ственной властью, ему нужна органическая поляризу­ющая идеология и лидер, который желает превратить народное недовольство и протесты в стратегию моби­лизации масс ради завоевания демократического прави­тельства. Без организующего нарратива и руководства, утверждающих, что их народ— это и есть подлинное
выражение народа в целом, народное движение остает­ся именно тем, чем оно и является — имеющим полное право на существование движением протеста и крити­ки определенного тренда в обществе, который нарушает основные демократические принципы, в данном случае
равенство. Однако популизм —это не просто популист­ская риторика и политический протест. То есть суще­ственную роль тут играет различие между формой дви­жения и формой правления.
В моем критическом исследовании я признаю на­
личие двух этих уровней, однако обращаюсь к изуче­
нию характеристик и следствий популизма как кон­цепции и формы власти в демократической системе.
В демократическом обществе народное движение про­теста и критики не следует смешивать или отождест­влять с популистской концепцией государственной власти. Первое согласуется с диархической структурой представительной демократии; вторая считает диар­хию препятствием, которое отделяет мнение народа от институтов. Популизм — это проект власти, наце­ленный на то, чтобы его лидеры и выборные чинов­ники использовали государство ради помощи своимизбирателям, их консолидации и увеличения их чис­ла.

По Аристотелю, участие большинства в законотвор­
честве имело существенное значение для достижения свободы. Граждане защищали свою свободу участием в политике в двух смыслах: во-первых, их значитель­ное количество служило важным препятствием кор­рупции (даже самые богатые граждане не могли ку­пить большинство в суде или в собрании); а во-вторых, они могли действовать сообща, показывая тем самым, что, хотя каждый по отдельности слаб, включение
[в общественную жизнь] всех независимо от их ин­дивидуальных качеств (или знания) давало им силы и способность к самоуправлению. И если правление меньшинства опиралось на исключительные личности, большинство обладало добродетелью, позволяющей принимать согласованные решения (то есть их умени­
ем в большей степени была кооперация, а не знания).
В этом-то и состояла мудрость толпы. Небольшие груп­пы легко распадались, поскольку они слишком малы, чтобы сдерживать эгоизм сильных личностей. Однако власть немногих великих людей должна нивелировать­ся в большом скоплении людей. Так или иначе, по Ари­стотелю, большинство не состязалось с меньшинством в вопросах правильности, блага или мудрости реше­ний. Оно состязалось с ним на территории свободы,
утверждая, что способно управлять собой, хотя у него и нет особых личных качеств, добродетели или чести; а также на территории кооперации, которой великим личностям достичь сложнее. Такова была цель и логи­ка, которыми руководствовалась афинская демократи­ческая революция. Большинство претендовало на сво­боду, а не на правильность, когда требовало участия в законодательном собрании. Демократия — это режим свободы, а не эпистемы.
В целом демократия—это дело свободы, а не истины.

Демократии, чтобы быть легитимной, не нужно идти по пути к истине. И хотя кандидаты обещают нам хо­рошие результаты, граждане ждут их, а процедуры — допускают, не они являются причиной легитимности демократической власти. И тогда, когда мы получа­ем хорошие результаты, и тогда, когда они нас разоча­ровывают, процедуры являются легитимно демокра­тическими, поскольку они обеспечивают то, для чего они и созданы: они защищают свободу членов демокра­тии на принятие «неправильных» решений.
«Верно то, что демократический режим подвергается риску, состо­ящему в том, что люди будут совершать ошибки. Однако риск ошибок существует во всех режимах реального мира... Кроме того, возможность совершать ошибки —это возможность учить­ся. [...] Только демократическая позиция, в своем лучшем ва­рианте, способна, в отличие от внешней опеки, дать надежду на то, что, занявшись самоуправлением, все, а не только мень­шинство, смогут научиться поступать как морально ответствен­ные люди». Dahl R. Controlling Nuclear Weapons: Democracy vs. Guardianship. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1985. P.51.

В этом смысле демократия, очевидно, не является перфекцио­нистской.
Эта мысль была блестяще сформулирована Альбертом О.Хиршманом, который писал, что единственная дей­ствительно важная добродетель демократии — это любовь к неопределенности, которая является не какой- влюбленностью, а умственной привычкой, поддер­живаемой открытым процессом формирования обще­ственного мнения (открытым для обсуждения и новых сведений, ставящих под вопрос устоявшиеся мнения).

Судя по новостям, во Франции зреет революция.

Profile

1
veequeec
veequeec

Latest Month

February 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
2425262728  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel