?

Log in

No account? Create an account
Просто зацепившись за предисловие. Кусочек из него.

Ни один философ не скажет: «Вот здесь я начал, а здесь я закончил. Главная слабость моей работы состоит в том, что я пошел отсюда сюда. В частности, вот здесь самые заметные искажения, здесь пришлось поработать киянкой, здесь — подтесать, подтянуть, надавить и поджать, и все это пришлось проделать, чтобы добраться до места, не говоря уже обо всем, что пришлось выбросить, проигнорировать и спрятать от пристального взгляда».
Нежелание философов говорить о слабостях собственных идей — это, я думаю, не просто вопрос о философской честности и добросовестности, хотя на самом деле так оно и есть или, по крайней мере, так получается, когда включается самосознание. Подобное нежелание связано с задачей, которую решают философы, формулирующие свой взгляд на вещи. Почему они стремятся все впихнуть в одну заданную форму? Почему бы не использовать другую форму или, более радикально, почему бы не оставить все так, как оно есть? Почему нам так важно, чтобы все уложилось в заданную фигуру? Зачем нам это нужно? (От чего это нас защищает?)
Я надеюсь, что в работе мне не удастся спрятаться от таких глубоких (и пугающих) вопросов. Однако я затронул все эти темы не потому, что считаю, что они имеют большее отношение к этой работе, чем к другим философским трудам. То, что говорится в этой книге, я считаю правильным. Я не собираюсь ни от чего отказываться. Напротив, я намерен отдать это вам: сомнения, тревоги и неуверенность наравне со взглядами, убеждениями и аргументами. Там, где я чувствую натяжки в моих аргументах, переходах, предположениях и т.п., я пытаюсь дать комментарий или хотя бы привлечь внимание читателя к тому, что меня тревожит.
Заранее можно высказать некоторые общие теоретические поводы для беспокойства.
Эта книга не содержит точной теории моральных оснований прав индивида; в ней нет точной формулировки и обоснования теории правосудия как воздаяния (retributive justice), как нет и точной формулировки принципов трехчастной (tripartite) теории распределительной справедливости. Многое из сказанного мною опирается на общие характеристики, которыми, мне кажется, должны обладать разработанные теории такого рода, или использует эти характеристики.
В будущем я бы хотел написать об этих вещах. Если я это сделаю, то, несомненно, теория окажется не такой, какой она представляется мне теперь, и это потребует некой модификации воздвигнутой здесь конструкции. Было бы глупо рассчитывать, что я удовлетворительно справлюсь с этими фундаментальными задачами.
Впрочем, хранить молчание, пока достигнешь совершенства, ничуть не умнее.
Возможно, этот набросок побудит других прийти на помощь.

ЖЖ не пропустил весь текст, сказал "слишком многабукв".

Демократические граждане дают себе три обязательства:

а) что все они могут свободно и публично расходиться во мнении относительно того, что значит, что все они должны в качестве политически равных субъектов участвовать в создании закона (например, о вопросах значения и пределов равенства; о свободе слова, которая может быть как индивидуальным правом, так и политическим; о том, должно ли политическое равенство опираться на некие социально-экономические условия);

б) что они на какое-то время согласятся с решениями, принятыми после подсчета каждого индивидуального голоса в соответствии с принципом большинства, даже если не согласны с ними (в качестве основополагающего принципа они признают политическое разделение на большинство и меньшинство, а не единогласие; кроме того, они выбирают подсчет голосов, поскольку предполагают разногласие, а не согласие);

в) что они не будут рассматривать ни одно решение в качестве окончательного и бесспорного (поскольку они интерпретируют демократию, прежде всего, в качестве способа изменения ранее принятых решений, а не достижения определенного блага или правильности, которыми заканчивается процесс изменения).

Об обещаниях демократии и их вечном невыполнении см.: Bobbio N. Il futuro della democrazia. Torino, 1984. P.3-31.

Организующим принципом этого конституционального процесса взятия на себя обязательств является равная политическая свобода, специально выдвигаемая как общее условие, которое позволяет гражданам свободно предлагать разные интерпретации следующего положения: основные права и свободы, определяющие и защищающие эту свободу (избирательное право, свобода слова, прессы и собраний), не могут быть аннулированы. Именно это определяет ценность процедур, и именно это обещает «всего лишь» процедурная концепция демократии. Демократия не должна создать какую-то утопию, и похоже, она является упразднением всех Утопий, поскольку это политическая система, которая разрушает мессианские представления и платонистские планы справедливости и воплощения истины, когда позволяет самим этим планам бороться за поддержку и искать одобрения большинства. Демократию можно описать как процесс перманентной секуляризации политики, если учесть, что всегда возникают новые точки зрения, которые претендуют на то, чтобы стать ее истинной или более верной интерпретацией. Эта система непредумышленно направляет граждан к целям, которые должны еще больше гарантировать или обезопасить их равные политические свободы. Ценность демократического процесса говорит о том, что поддерживать его — вот политическая задача, которую никак нельзя считать приземленной и ничтожной. Можно даже сказать, что это своеобразная утопическая работа, поскольку для ее выполнения те, кто занят ею, то есть граждане, должны уважать ценность правил и норм демократии, несмотря на их плохое применение, признавать возможность их дисфункции или искажения, но при этом признавать также и возможность их исправления. Следовательно, этот метод политического участия открыт для любого возможного содержания, пока допускает стратегию политической конфронтации и компромисса партий, конкурирующих за интерпретацию условий демократии. Ограничения содержания вписаны в правила игры, которую они ведут. Этот метод является весьма требовательным, и первым делом он требует от граждан, чтобы они уважали его вместе с его условиями и принципами, поскольку именно в этом уважении состоят все преимущества демократического метода.

Bobbio. II futuro della democrazia. P. 23.

Этим предполагается не только равное распределение базовой политической способности принимать политические решения, но также осмысленное участие в политике путем высказывания своих идей, попытки влиять на политическую систему, вменения ответственности представителям и спроса с них, причем все это должно совершаться в условиях равных возможностей.

См.: Mackie G. The Values of Democratic Proceduralism // Irish Political Studies. 2011. Vol. 26. No. 4. P. 441-444.

Защита гражданских, политических и основных социальных прав важна для небессмысленного равного участия такого рода. Везде, где такие условия соблюдаются, демократические процедуры регулируют политическую систему, которая, будучи открытой к любому допустимому содержанию, обеспечивает возможность того, что отправляющие власть будут контролироваться теми, кто являются основным источником этой власти, то есть гражданами. Власть контроля является диархической, она слагается из способности принимать решения и способности свободно и открыто высказывать свое мнение, а также столь же свободно и открыто объединяться для обсуждения, проверки и изменения решений, как и смены представителей.


Конечно, институты и процедуры могут искажаться. В демократическом обществе искажения возникают из нарушений принципа равенства или эскалации неравенства в условиях, определяющих честное использование этих процедур. «Вряд ли можно серьезно относиться к своему статусу равного другим гражданина, если, к примеру, в силу недостатка ресурсов нет возможности действительно излагать свои взгляды на публичном форуме».

см. Beitz. Political Equality. P.192.

Для хорошей работы процедур необходимо, чтобы политическая система в целом заботилась не только о своих формальных условиях, но также о том, как граждане воспринимают ее эффективность и ценность. Критерий, ориентирующий поддержание хорошей работы процедур, должен согласовываться с процедурной интерпретацией демократии: он должен блокировать перевод социально-экономических видов неравенства в политическую власть (социальная и перераспределительная справедливость оправдывается целью сохранения политического равенства). Эта задача—поистине танталовы муки, поскольку обособление политической системы от социально-экономической силы должно достигаться без прерывания коммуникации между обществом и институтами, что, как мы видели, является одной из наиболее важных черт представительного правления, которая как раз и определяет ее диархическую природу. В этой книге я подчеркивала один из аспектов этой задачи, а именно поддержание форума выработки и выражения мнений, то есть сферы, в которой возникают современные виды искажения демократии.

Если в античные времена угрозы демократии возникали в основном со стороны власти, принимающей решения (лишение большинства права заседать в собрании и народных судах), то сегодня такая опасность почти всегда возникает внутри форума. Технологические средства, необходимые в современном обществе для реализации свободы мнения, позволяют экономической власти проникать в политику и даже занимать ее, применяя прямые, весьма грубые методы. Докса может стать, а в некоторых демократических странах и в самом деле стала товаром, который за деньги можно купить и продать, неизбежным следствием чего оказывается упрочение неравенства в политике, против которого законодателям приходится разрабатывать всё новые и новые стратегии. Эмпирические исследования доказывают то, что эти тревоги вполне обоснованны, демонстрируя, как экономическое и политическое неравенство «взаимно подкрепляют друг друга, так что в результате богатство с течением времени, скорее, накапливает власть, а не рассредотачивает ее». В силу того, что у них есть собственность или контроль над средствами коммуникации, граждане, обладающие большей экономической силой, могут получить больше возможностей выбирать предпочтительных представителей и проводить решения, соответствующие их целям. Это нарушение правового и политического равенства, которое приводит к господству некоторых над остальными и к угрозе для демократических процедур, обусловленной снижением барьера, препятствующего произволу. Оуэн М.Фисс предложил, вероятно, наиболее действенный аргумент, показывающий, почему частные деньги являются серьезным ограничением политического равенства и почему в вопросах формирования мнения государство нельзя однозначно считать врагом. «Защищать автономию, выстраивая зону невмешательства вокруг индивида... — это примерно то же, что проводить публичный спор, в котором господствуют, а потому и ограничивают его некоторые силы, доминирующие в социальных структурах, так что такой спор не может быть „непринужденным, здравым и широким». Следовательно, важное следствие диархического характера демократии состоит в том, что свобода слова выступает правом, у которого две стороны —негативная (прим. Ранее писал, негативный = неформальные публичные действия, которые создают препятствия, склоняяют к суждению и ревизии, т. е. Те формы участия, в которых граждане проверяют работу демократических институтов и мирно критикуют установленный порядок. Н. Урбинати. Искажённая демократия, стр.205, собственно, та самая книга, которую дочитываю, и отрывки из которой публикую) и индивидуальная (защита от власти), а также позитивная (см. туда же много страниц назад) и политическая (формирование политических мнений). Исследователи политики считают это доказательством того, что в представительной демократии граждане могут пострадать от коррупции нового рода, «лицемерной коррупции», которая состоит в том, что обладатели равного гражданского статуса лишаются осмысленного присутствия на форуме, причем делается это так, что исключенные не могут доказать свою исключенность, поскольку сохраняют право бросить «бумажный камень» в урну для голосования, что является фактическим подтверждением их равного гражданского положения.

Warren. What Does Corruption Mean in a Democracy? P. 328-333.

В демократии, однако, защита политических институтов от коррупции— это защита политического равенства, которая требует защиты «неприкосновенности системы политического представительства» и гарантии, в частности, «честного доступа к публичной арене на каждой стадии политической конкуренции, для тех кандидатов, которые имеют право участвовать на этой стадии».

Beitz. Political Equality. P. 203.

Все это вопросы политической справедливости, которые рождаются из беспокойства, сопровождающего споры вокруг реформы финансирования кампаний в США и политические дебаты в европейских странах о защите плюрализма медиа и системы информации от частных лиц — магнатов. Как я показала в первой главе, исследователи права и политики использовали аргумент о коррупции для описания «разлагающего влияния» корпоративного богатства и «ненадлежащего влияния», которое может оказать неравное «политическое присутствие» на форуме, пусть даже у корпораций и богатых граждан нет явных планов и намерений применить его и пусть даже разговоры—это еще не голосование. Опираясь на данный аргумент, в завершение этой книги я предлагаю несколько ориентиров для поддержания и защиты диархического облика демократии. Они вытекают из трех вышеуказанных обязательств, которые демократические граждане дают самим себе, и относятся к регулированию отношений между областями воли и мнения.

Первый ориентир нацелен на уменьшение непрозрачности во взаимозависимости избранных представителей и граждан. Поскольку в представительной демократии право голосования предполагает право формирования большинства и одновременно право быть представленным (на что опирается требование ответственности и подотчетности), способ выбора кандидатов и формирования политической повестки, а также каналов коммуникации между представителями и гражданами на протяжении всего срока действия мандата являются ключевыми факторами достойной демократической практики применения избирательных прав. Нельзя позволять лидерам политических партий красть у граждан право выражения требований и сводить их до роли тех, кто в режиме «да или нет» выбирает предпочтения, формулируемые некими медиаэкспертами.

Это подводит нас ко второму ориентиру, который относится к vexata questio [мучительному вопросу] о регулировании и ограничении применения частных экономических ресурсов в избирательных кампаниях и в политической сфере в целом. Этот вопрос весьма непрост, поскольку, хотя использование денег в политике является выражением свободы конкуренции и участия в политическом процессе, есть эмпирические данные, подтверждающие, что деньги оказывают негативное влияние на равные возможности граждан донести до публики свои идеи, пусть даже, если повторить слова судей Верховного суда Стивенса и О’Коннора, тайное голосование не позволяет нам предоставить «бесспорные доказательства» того, что «на деньги можно купить влияние». Право собственности и свобода выражения, с тех пор, как в XVII веке либералы их провозгласили, выступали поддерживающими друг друга союзниками политической свободы. Однако в представительной демократии, в которой политическое присутствие людей реализуется через ряд опосредований, публичного контроля над частными деньгами в политической сфере вряд ли можно избежать. Фактически с античных Афин демократия, хотя и не обещала экономического равенства, обещает разорвать связь между силой богатства и политической властью. С этой точки зрения решение Верховного суда США предоставить корпорациям полную свободу финансировать политику и избирательные кампании легализует и оправдывает серьезное нарушение принципа демократического равенства, поскольку оно, полагая частные корпорации в качестве юридических лиц, наделенных гражданскими и политическими правами, открывает путь для новой концепции гражданина, которая способна подорвать эгалитарное основание демократии, то есть гарантию того, что голос каждого гражданина считается за один.

Последнее мое замечание относится к защите независимости и плюрализма публичного форума информации от власти политического большинства и одновременно власти частных лиц — магнатов. О «демократических предохранителях» в публичных и инклюзивных системах коммуникации.

см.: Baker. Media Concentration and Democracy. P. 6-19.

В обоих случаях охрана и защита плюрализма требует обновления существующих конституций. Поскольку они были написаны до технологической революции средств коммуникации и информации, в большинстве из них не предусмотрено инструментов защиты права на информацию и плюрализма источников информации. В некоторых конституциях больше таких инструментов, чем в других. Например в пятой статье конституции Германии заявляется, что «каждый имеет право свободно высказывать и распространять свои мнениями посредством речи, письменных материалов и образов, беспрепятственно получать информацию через источники, которые должны быть доступны всем».

В последние годы были введены новые правовые меры, нацеленные на утверждение политического права на честный доступ к значимой информации — одновременно в качестве личной свободы выражения мнений и права гражданина. Поворотной вехой в этом вопросе стала «Хартия основных прав Европейского союза». Статья и посвящена исключительно «свободе выражения мнений и информации». В первой ее части сказано: «Каждый человек имеет право на свободу выражения мнений. Данное право включает в себя свободу придерживаться собственных взглядов и свободу получать или распространять информацию и идеи без вмешательства со стороны публичных властей и вне зависимости от государственных границ». А во второй: «Обеспечиваются свобода и плюрализм массовой информации».

Мэдисоновская стратегия сдерживания процесса монополизации посредством обеспечения плюрализма представляется наиболее согласующейся с действиями в системе частных медиа и прессы, поскольку рассредоточение власти само по себе является формой контроля и сдерживания тех, кто обладает властью. Аргумент, согласно которому плюрализм — это неудовлетворительная стратегия, поскольку он способствует фрагментации мнений и сектантской закрытости их выразителей, а потому мешает публичному обсуждению, а не упрощает его, похоже, отражает сегодняшние феномены, но недооценивает тот факт, что, как было сказано, политическая конкуренция за согласие, поддерживаемая демократическими процедурами, способна нейтрализовать эти негативные сценарии, поддталкивая их сторонников к конкуренции за большинство.

Вопрос,находящийся в центре современных споров, относится не столько к значимости этой стратегии, сколько к ее применению, а потому необходимо пересмотреть устоявшуюся (особенно в США) либеральную традицию, а именно презрение к любому вмешательству публики в «рынок идей». «Рынок» не является спонтанной саморегулирующейся сферой или, тем более, естественной структурой человеческих отношений; это институт, который опирается на достаточно сильную систему норм и правил, без которой он может прийти к своему собственному отрицанию, то есть монополии. Как убедительно доказал Фисс, парадигма рынка идей должна в то же время включать и внимание к необходимости плюрализма, тщательному соблюдению его, тем более что в данном конкретном случае концепция такого рынка как джунглей, в которых выживают только наиболее приспособленные, противоречит демократическому принципу, который, как мы отмечали, дает всем, а не только большинству, право быть услышанным. В заключение я хочу вернуться к одному из следствий трактовки демократии как диархии воли и мнения, а именно к тому, что демократический ответ на чреватые искажениями [демократии] программы по изменению значения и функции доксы или замене ее истиной, состоит в представлении форума как публичного блага, а свободы слова — как фундаментальной составляющей политического права граждан. Форум является публичным благом, который позволяет гражданам получать и некоторые другие блага, заключающиеся, например, в способности контролировать конституционную власть, разоблачать то, что она стремится скрыть, способствуя тем самым развитию коррупции, наконец, формулировать и оглашать свои политические решения. Поддержка демократии требует сегодня анализа сложного вопроса «неподобающего влияния» на форуме — такой анализ позволит заново оценить диархическую власть воли и мнения, дав последнему возможность играть свою сложную функцию (когнитивную, политическую и эстетическую).

Эпистемические и неполитические интерпретации, а также популистские и плебисцитарные программы могут бросить тень сомнения на способность демократии решить эти проблемы, сохраняя свой процедурный характер и не опираясь на силу внешних факторов. В этой книге моей задачей было проанализировать такой довод и оспорить его. Чувство бессмысленности демократических институтов, которое может появиться у обездоленных граждан, должно интерпретироваться не как обличение недостаточности этих институтов или их неспособности исправлять самих себя, а как признание того, что для их сохранения необходимо постоянно следить за их состоянием и заново утверждать их, поскольку социальное неравенство выражается в неравной политической власти.

---
Уф. Дочитал. Пойду в понедельникв  библиотеку.

В ЭТОЙ книге я выявила некоторые видоизменения демократии и исследовала их в качестве разных вариантов искажения демократической диархии воли и мнения. Как я утверждала, демократия в своей представительной форме является системой, в которой власть, чье крайнее средство — это применение силы, отправляется во имя и в интересах народа посредством процедуры выборов, предполагающей, что институты и политические лидеры не могут игнорировать то, что граждане думают, говорят и желают, когда они не находятся в кабине для голосования.

При таком правлении суверенная власть — не просто уполномоченная воля, выражаемая в гражданском праве, проводящемся в жизнь должностными лицами и институтами, но двойная власть, одной из составляющих которой является решение. Форум мнений причастен демократическому суверенитету, хотя у него нет никаких формальных властных полномочий, а его сила является внешней для институтов.

Проблемы, с которыми сталкиваются современные демократии, двойного рода.

Во-первых, эти две власти, воли и мнения, хотя их невозможно до конца разделить, должны работать отдельно друг от друга, сохраняя различие: мы не хотим, чтобы мнение большинства отождествилось с волей суверена, как не хотим и того, чтобы наши мнения были попросту пассивной реакцией на спектакль, который лидеры разыгрывают на сцене.

Во-вторых, поскольку представительное правление осуществляется посредством мнения, это значит, что публичный форум постоянно следит за государственной властью, причем он должен руководствоваться тем же эгалитарным принципом, который воплощен в праве граждан на самоуправление. Из этого вытекает следующая максима: как только форум оказывается частью нашего представления о политическом присутствии, демократия должна обратить внимание на вопрос об обстоятельствах формирования мнения. Право граждан на равное участие в определении политической воли (один человек— один голос) должно совмещаться с равными возможностями граждан не только на получение информации, но также на формирование, выражение и оглашение своих идей, а кроме того на придание последним веса и влияния в пространстве публичного. Следовательно, функционирование публичного форума — это вопрос, который относится к политической справедливости, и хотя влияние вряд ли может быть равным и его крайне сложно точно подсчитать, возможности оказывать влияние могут и должны быть в целом равными. Хотя мы вряд ли можем с полной уверенностью доказать это, есть причинно-следственная связь между медийным контентом, общественным мнением и политическими результатами и решениями, барьеры, препятствующие равным возможностям участвовать в формировании политических мнений, должны быть низкими, причем за их уровнем необходимо постоянно следить.

Логика, которая управляет властью принятия решений, распространяется и на форум мнений: экономическая власть не должна выражаться в политической власти. Следовательно, представительная демократия — это правление доксы в наиболее полном смысле, и причин несколько: возможности критики и контроля власти растут в той мере, в какой мнения граждан не ограничиваются пределами их собственного разума и не остаются всего лишь частными; такое правление созвучно характеру демократии как политической системы, которая основана на рассредоточении власти и которая порождает такое рассредоточение; оно допускает формулирование множества политических решений, из которых граждане делают выбор. Следовательно, хотя избирательная власть, несомненно, является основным условием демократии, гарантируют ее условия, при которых граждане получают информацию и испытывают давление со стороны лиц, формирующих общественное мнение, выборы — это и есть средство правления мнения как правления, откликающегося на требования публики и ответственного перед ней.

Касательно диархии демократии я утверждала, что есть три роли, которые докса играет в публичном форуме:

- когнитивная, поскольку она требует информации;

- политическая, то есть роль формирования и критики повестки;

- эстетическая, поскольку призывает к прозрачности и подчиненности политической деятельности публике.

Соответственно, я выделила три формы искажения [демократии], которые являются не только теоретическими возможностями, но и феноменами, выявляемыми в реальных демократиях. Эпистемическая интерпретация демократии, феномены популизма и плебисцитаризма —каждый из них радикализирует эти три роли доксы, и все они возникают внутри представительной демократии в качестве ее внешних границ, помечающих ее предел. В самом деле, хотя эти радикализации не нацелены на смену режима (фактически они преподносят себя в качестве усовершенствования и даже нормы демократии) и не ставят под вопрос «волю» (не лишают граждан права голоса), они меняют внешний облик демократии, так что результаты не только вполне заметны, но и, как я утверждаю, отталкивающи и сомнительны. Мишень всех этих видов искажения — докса, хотя причины и цели в каждом случае разные.

Эпистемическая теория предлагает деполитизировать демократические процедуры и превратить их в метод достижения «верных результатов» и нейтрализации партийных, то есть опирающихся на мнение большинства, решений, иными словами, в метод, который будет давать не только результаты, которые значимы в чисто процедурном и конституционном смысле. Эта теория желает спасти демократию от ее какофонической, шумной, нередко демагогической партийности, однако в итоге сужает ее, пренебрегая политической природой ее процесса. Такое эпистемическое, неполитическое исправление демократии, добейся оно успеха, могло бы изменить характер демократии как правления, основанного на мнении, и превратить ее в выражение власти знания. Подобное искажение я называю демократическим платонизмом, поскольку оно возрождает миф о царе-философе, пусть он и предстает в коллективном и эгалитаристском обличье. Я утверждаю, что толпа, состоящая из людей, которые, стоит только дать им определенные данные и процедуры обсуждения, должны прийти к верному результату, все еще не обязательно является демократическим собранием, хотя оно и может быть эгалитарным. Ему не хватает политической свободы. Сосредоточиваясь на содержании результата, эпистемическая версия демократической политики судит о функционировании процедур с точки зрения их способности направлять знание большинства на решения, которые удовлетворяют критериям, выходящим за пределы его мнения, а не с точки зрения принципа равенства политической свободы, то есть блага, которое должны гарантировать, отражать и развивать процедуры. Конечно, есть много важных способов применить знания в политике, например, в деятельности исполнительной власти, бюрократии, в судебной системе и законодательных комитетах, которые помогают законодателям в их работе. Знание и компетенция, конечно, важны в качестве вспомогательного средства политического суждения и решения. Однако предпочитать «верные результаты» политическим процедурам в ущерб им — совсем не то же самое, что требовать от политиков компетентности, а от политических программ — высокого качества: такое предпочтение является проблематичным, поскольку способно подготовить почву для благодушного отношения к технократической ревизии демократии, которое заметно сегодня в европейских странах. Если процедуры дают хорошие результаты и воспитывают граждан в нравственном и интеллектуальном отношении, они делают это, как я доказывала, непреднамеренно.

Мы выбираем демократию не потому, что думаем, будто она может сделать нас хорошими философами, а потому, что хотим оставаться свободными, даже когда подчиняемся законам, с которыми не согласны (это предполагается процедурами).

Именно в этом смысле я использовала выражение «демократический процедурализм», дабы подчеркнуть, что процедуры являются основой политической легитимности в силу того, что позволяют процессу идти должным образом, а не потому, что благодаря им он порождает некие содержательные (или желательные) результаты, которые если и возникают, то непреднамеренно, без умысла, который мог бы быть вписан в процедуры, пусть даже акторы и хотят использовать их для достижения желательных целей. Плохое решение столь же легитимно, как и хорошее, когда оно принимается в соответствии с демократическими правилами и процедурами. Этот неприятный, как может показаться, вывод заставляет задуматься о демократии как системе такого регулирования политических конфликтов, которое способствует свободе и укрепляет гражданский мир, хотя и не сообщает нам о них истины в последней инстанции.

У популистских теоретиков, возможно, есть неплохие аргументы против платоников, но они приходят к выводу, который ничем не лучше, поскольку это просто другой вид искажения. Я проанализировала популизм вместе с его различными составляющими, начиная с поляризации и радикализации политического мнения, им вызываемого, и заканчивая цезаристским воплощением представительной власти, к которому он имеет свойство приводить. Это искажение, являясь зеркальным отражением предыдущего, отвечает на традиционное обвинение масс в невежестве и некомпетентности, но не тем, что наделяет их эпистемическим качеством меньшинства, а ставя под вопрос саму идею распространения на коллектив индивидуальной рациональности. Популизм утверждает, что массы в действительности рациональны в своем политическом бытии и что они таковы не в силу правил и процедур, создаваемых ими, а благодаря стратегическому применению мифов, символов и риторики с целью создания гегемонического нарратива, который должен снова поставить
исключенное большинство (плебс) в центр демократии. Массы достигают этого результата не сами по себе, а с опорой на некоторых интеллектуалов и одаренных лидеров, которые способны создать победоносный нарратив и использовать процедуры для завоевания власти и возвращения демократии к ее наиболее аутентичному, как полагают популисты, виду, сужающему многообразие форума и приближающемуся к консенсусному способу принятия решений. Докса теряет свой автономный статус, а демократические процедуры инструментально подстраиваются так, чтобы обеспечить правление подавляющего большинства. Это решение должно упростить централизацию власти, ослабить сдержки и противовесы, а также систему разделения властей, уменьшить значение политической оппозиции и превратить выборы в плебисцит лидера. Я признала контекстуальные различия в реализации и интерпретации популизма. Но при этом я указала на то, что о популистской трансформации представительной демократии мы можем сказать то же, что Аристотель сказал о демагогии в связи с прямой демократией: это крайняя форма демократии, настолько близкая к ее последнему рубежу, что способна спровоцировать смену режима, превращающегося фактически в авторитарное правление. Популистские деятели в некоторых европейских и латиноамериканских странах в последнее время использовали медиа для слияния мнения большинства с общественным мнением; они добились широкого консенсуса и применяли государственную власть для умасливания своего электората и его расширения; таким образом они ослабили институциональный контроль над правительством и усилили коррупцию; наконец, они использовали государство для укрепления поддерживающего их большинства, очевидным образом нарушая принцип демократической диархии.

Последняя форма искажения, обсуждавшаяся мной, кажется близкой к популизму, но во многих важных отношениях от него отличается. Плебисцитаризм обещает восстановить понятие «Народ» как «полновесное понятие коллективной идентичности», и этой цели намеревается достичь, сделав народ «массовым зрителем политических элит».

Присутствие в качестве зрителя становится единственной коллективной способностью народа. Это искажение даже хуже предыдущего, поскольку не ставит под вопрос диархическую структуру представительной демократии, а дает ей новое толкование, оспаривая сам принцип гражданства как политической автономии. И если исторически оказалось возможным приспособить политическую автономию к косвенным формам участия, таким как представительство (современная демократия достигла этого, поставив во главу угла равное избирательное право и право голоса), будет сложно согласовать демократию с такой точкой зрения на политику, которая представляет положение «подчиненности» и наблюдения за лидерами нормой или фигурой «Народа». Современные теоретики плебисцитарной демократии доводят инструментальное прочтение процедурализма до крайности, а именно до реалистического признания того, что политика — дело меньшинства, даже если последнее выбирается большинством. Подчеркивая, что решения — это дело элиты, они намекают на то, что теория демократии должна перенести свое внимание с политических процедур на то, что больше подходит народу, который не действует (ни один коллектив, в отличие от индивидов, не может быть автономным), а наблюдает. Процедуры нужны правящим элитам; участие в качестве зрителей — массам. Схема римской политики как сочетания действия патрициев и присутствия плебеев — вот модель плебисцитаризма, которая нарушает диархию, распределяя функции воли и мнения по двум различным группам и, кроме того, отнимая у мнения всякую возможность оказывать политическое воздействие и участвовать в обсуждении. Демократия как зрелище — подходящее название для этой новой формы плебисцитаризма, которая превращает данность в норму, поскольку соглашается с подчинением граждан правящей креативности лидеров и медиаэкспертов, делая вывод, что основная деятельность граждан является исключительно визуальной и созерцательной, то есть не ориентированной ни на дискурс, ни на участие в политике. Плебисцитарная демократия — это массовая президентская демократия, которая умаляет значение либеральной концепции ограничения власти и разделения властей, то есть классических правовых стратегий конституционализма. Если популизм всегда оставался темой исследований, то о плебисцитаризме после краха тоталитарных режимов забыли. Однако ситуация, похоже, меняется и в теории, и на практике. Например, в США исследования в области политической теории свидетельствуют о возрождении интереса и симпатии к плебисцитарной демократии, что является результатом более благожелательной позиции по отношению к мажоритаризму и идее демократии, меньше связанной с правовыми и институциональными инструментами контроля и ограничениями и больше — с некоторыми формами деятельности народа, в ходе которых раздаются призывы к прозрачности и одновременно требуют такой идентификации президентов или лидеров с массами, которая осуществлялась бы в обход Конгресса. В некоторых западных демократических странах призывы к прозрачности, информационное вторжение в жизнь лидеров и прямое обращение к аудитории не смогли действительно сдерживать власть, несмотря на все требования надзора и контроля, раздающиеся в медиа. Если говорить об Италии, наиболее интересной в этом отношении, тот факт, что премьер-министр владел шестью национальными телестанциями или контролировал их, естественно, выступил отягощающим фактором, но это не единственная причина, по которой итальянцы стали пассивной толпой зрителей, вряд ли способных контролировать власть Берлускони. Действительно, более важным фактором, чем собственность средств информации, представляется империя визуального и инфляция образов — благодаря им зрение становится контрольной, инспектирующей инстанцией, которая, однако, не приносит никакого результата, что бы там ни думали теоретики плебисцитаризма. Плебисцит зрителей может использоваться для доказательства от противного того, что защита диархии демократии должна сегодня осуществляться через эмансипацию процедурализма от ограничений шумпетеровской теории, то есть идеи, утверждающей, что демократия — это метод отбора лидеров, при котором граждане практически не оказывают никакого влияния, если не считать голосования.

Эта книга посвящена не этой задаче, хотя вся ее структура, как я прояснила в первой главе, опирается на интерпретацию демократического процедурализма как нормативного учения. Восстановление политической ценности и значения демократических процедур — наиболее радикальный и последовательный ответ на все эти формы искажения. Сделать политический процедурализм обоснованно нормативным — значит увидеть то, что он служит базовому благу, заявляемому и развиваемому демократией, а именно равному распределению политической свободы. Демократия не обещает ничего, кроме этого, но это уже немало, поскольку это благо, которое слишком легко обесценить дурным применением и реализацией правил и институтов, обессмысливанием электорального участия граждан и усилением проникновения экономической власти на форум мнений. Однако, как убедительно доказал К. Эдвин Бэйкер, «демократический принцип распределения является самостоятельной целью, а не средством, позволяющим предсказуемо достигать некоего эмпирического желаемого результата», и это относится как к функции принятия решений (голосованию), так и к функции их формирования и критики.

см. Baker. Media Concentration and Democracy. P. 8.

Только в рамках этого нормативного взгляда на политические процедуры возможно понимать демократию в качестве правления, основанного на доксе, в котором процесс принятия решений целиком и полностью опирается на равное право граждан голосовать и выносить суждение. Именно эта диархическая фигура позволяет назвать то или иное правление демократическим.

Сторонники трех обсуждавшихся мной форм искажения не удовлетворены таким взглядом на демократию, который они отвергают как чисто процедурный, лишенный всякого идеала и попросту формальный. Оспаривая его, они предлагают судить, оценивать или превозносить демократический процесс с точки зрения некоего специфического результата, которым может быть правильное решение, объединение различных частей народа в гегемоническое целое или же визуальная прозрачность. На это я возражаю тем, что демократия — это ее процедуры, и в этом состоит наша свобода — свобода граждан. Вопреки перфекционистским планам, связывающим ценность демократии с тем, что именно должны ее процедуры дать гражданам, демократия не обещает никакого идеального общества и не заставляет нас стремиться к какой-то особой цели. Ее процедуры не гарантируют нам усовершенствования нашей способности принимать решения (при голосовании мы не учимся тому, как голосовать), и точно так же они не обещают нам результаты, которые будут верны с точки зрения критериев, трансцендентных по отношению к этим процедурам. Процедурализм в его, как может показаться, реалистической, но на самом деле шумпетеровской версии в наибольшей степени ответственен за свою плохую репутацию, поскольку противопоставил метод идеалу. Как метод регулирования распределения власти в группе граждан демократия вряд ли может быть идеалом. Придать процедурализму чисто инструментальное значение—такова была цель предложенной Шумпетером интерпретации, выступающей против консенсуального и фашистско-народного типов правления. Однако она оказывает негативное влияние на нормативную ценность демократического процедурализма. Следствия разделения идеала и метода были выявлены Гансом Кельзеном еще в 1929 году: «В спорах о демократии немало недоразумений создается тем, что одна сторона говорит только об идее, а другая — только о реальности этого феномена. Стороны не соглашаются, поскольку ни одна из них не может схватить феномен в его целостности, понимая идеологию и реальность в связи друг с другом».

Kelsen. Essence and Value of Democracy. P. 12-13

В этой книге я попыталась возразить таким ориентированным на содержание или результат подходам, освободив нормативную интерпретацию политического процедурализма и разработав ее тематически. Мне было нужно поставить под вопрос, с одной стороны, антидемократическое умаление этого метода, превращающего его в синоним круговорота элит, а с другой — идею, утверждающую, что, чтобы сделать его респектабельным и нормативным, надо приписать ему некую внешнюю цель, которую он позволит достичь. Я утверждала, что, если мы хотим оспорить те взгляды на демократические процедуры, которые ориентированы на содержание или результат, не нужно лишать процедуры их принципиальной ценности, а чтобы приписать им нормативную ценность, не нужно ставить их на службу некоей цели, которая уже отобрана (неясно, кем) в качестве блага по внешним для них критериям. Демократия должна обещать что-то еще, кроме выборов законодателей (хотя эта функция является ключевым показателем политической свободы и все еще сталкивается с сопротивлением в устоявшихся демократиях, где граждане встречаются с неоправданными препятствиями, когда принимают решение пойти на выборы, а их голоса слишком часто оказывались спорным благом). Демократия обещает процесс регулируемого участия, прямого или косвенного, в создании политического авторитета (гражданских законов), основанного на равных условиях политической власти и применяемого для разработки предложений и принятия решений, которые значимы для всех, но не требуют того, чтобы политическая власть преследовала какую-либо иную конкретную цель, помимо бесконечного воспроизводства самой себя и своих условий.

Отправной точкой для демократии зрителей явля­ется римский образец форума.
Различие между плебис­цитарным собранием и демократическим гражданством заключается, по существу, в политическом праве, кото­рое осуществляется каждым человеком вместе с други­ми для того, чтобы повлиять на решения, предложить их и оценить.
Речь — это орган политической автономии, как при прямом, так и при косвенном участии в поли­тике. Но на плебисцитарном собрании речь становит­ся прерогативой толпы, которая состоит из частных лиц, реагирующих на то, что они видят и что им пока­зали. Такая толпа должна не формировать политиче­ское мнение и участвовать в обсуждении, но наблюдать за тем, что совершают деятели. Это свобода зрителей.
Ею схватывается различие между действием толпы, ко­торая может следить за одним или несколькими орато­рами, а также подбадривать их, и действием граждан, которые в своей способности голосовать высказывают свои политические мнения и интересы.
Толпа практикует свободу слова в качестве частного права, поскольку ее члены —это публика зрителей, ин­дивидов, которые могут уйти, если им не весело, а не пу­блика граждан, поведение которых управляется про­цедурами. Правило улицы, как и правило интернета и телевидения, —это правило толпы; ее свобода не огра­ничена, однако сама по себе она не составляет свободы автономного народа. Сила толпы не гарантирует по­литической свободы, хотя она и является проявлением свободы индивидуальной. Когда после атаки Суллы на трибунов римский народ лишили права голосовать по принимаемым законам, толпа не потеряла своего осуществляющегося на форуме влияния в качестве зри­телей: «Может показаться парадоксом то, что политика толпы на Форуме наибольшей эффективности достигла исключительно в тот период, когда безусловная законо­дательная власть была утрачена».

Современная теория плебисцитарной демократии — это иллюстрация того, как возрождается власть слу­хов на форуме, определяемом средствами массовой коммуникации. Однако в Римской республике (когда она еще не была в упадке) форум и комиции, мнение и воля выступали равновеликими силами. Тем временем современная представительная демократия столкнулась со снижением доли участвующих в выборах и политике, которому соответствует рост эстетического и театраль­ного значения публики, вуайеристской машины, кото­рая служит скорее желанию насладиться политическим зрелищем, чем получить свободу от произвола власти.
В самом деле, диархическое качество представительной демократии предполагает не только то, что суверен име­ет две функции, но и то, что эти функции связаны меж­ду собой таким образом, что мнение не остается без­действенным, а воля — неконтролируемой.
Публичная сфера, которая играет, по существу, лишь эстетическуюроль, вряд ли может быть средством контроля и крити­ческого суждения, тем более если она дополняется пас­сивной гражданской позицией и снижением значения политического избирательного права. Этим иллюстри­руется парадокс современной демократии, в которой возникают протестные движения — настолько же силь­ные в своих проявлениях, насколько слабые в своей не­способности повлиять на политические решения.

Сумерки республики.

Визуальное в Риме было более сильной и более прямой властью, в сравне­нии с которой наша власть телезрителей довольно не­значительна. Хотя различия огромны, аналогия с фору­мом важна для того, чтобы лучше понять последствия для демократии, создаваемые превознесением функ­ции неформальной аудитории и публики в ущерб граж­данину.
Вкратце мой аргумент можно представить так: римская история показывает, что толпа приобретает тем большую роль, чем незначительнее роль голосова­ния, то есть в сумерки республики.

Публичная демонстрация могла защитить республику от взяточничества и коррупции потому,
что политические лидеры чувствовали, как тяжело вы­глядеть бесчестным (хотя быть им не всегда столь же тя­жело). Республика могла препятствовать коррупции, пока сам город был добродетельным. Прозрачность была эффективным средством контроля, пока римляне стыдились демонстрировать свои грехи согражданам.
Конечно, процедуры, которые регулировали законо­дательную власть populus, не воспринимались в каче­стве достаточной защиты, и для их поддержки требо­валось мобилизовать добродетель. Публичное действие выступало дополнительной защитой в городе, в кото­ром общепринятой нормой была честь и добродетель: риск, заключающийся в том, что тебя увидит и разобла­чит римская публика, выступал сдерживающей силой, которая одновременно ограничивала и стимулировала лидеров. «Публичное» было прилагательным, означав­шим «быть на глазах у толпы». Чтобы публика выпол­няла функцию контроля, требовалась эффективная ра­бота определенных этических факторов.
Сдерживание коррупции человеческими страхами — это, несомненно, одна из наиболее важных частей на­следия Римской республики. Фактически все кандида­ты на официальные посты в случае избрания должны были перед тем, как приступить к своим обязанностям, принести клятву на форуме, а если «они не приноси­ли такой клятвы, то должны были отказаться от долж­ности».
С точки зрения бентамовской идеи публики как судьи, можно сказать, что в Риме, с одной сторо­ны, судили отобранные судьи, но с другой — самих су­дей судила толпа своей непобедимой властью мнения. Человек с формальными полномочиями судьи ощущал давление со стороны неформального судьи. Существо­вание на глазах у народа было, следовательно, условием компетентного участия тех, кто стремился к тако­му участию (собираясь для голосования в комициях), и одновременно условием контроля политических де­яний (на форуме). Деятелей можно было сдерживать не только речами и словами. Пассивная деятельность присутствия, созерцания и выслушивания оказывала достаточное влияние на решения; она оставалась мощ­ной формой пассивности, пока могла склонить госу­дарственного чиновника, жюри, оратора или кандидата сказать нечто или воздержаться от высказывания. Тол­па, как можно прочесть у Саллюстия, была «деятельна» даже тогда, когда оставалась «вялой и апатичной».
Размышляя над феноменом римского форума, мы могли бы сказать, что толпа, сливающаяся в единое целое публика обладает двумя способностями —сдержи­вания и позволения. Она в любом случае осуществляет свою функцию порицания и стимулирования, направ­ляя тех, у кого есть полномочия на действие (в Риме это были граждане как избиратели и как кандидаты).
Важно понимать эту двойную функцию, если мы хотим разобраться в сложностях процедурной демократии, ко­торая не является плебисцитарной, даже если плебис­цитарная составляющая в ней присутствует.

Анекдот. Почти (с)

- Не нравится мне Битлз. - А ты слушал? - Нет, мне Мойша напел. (с)
Я к Битлз равнодушен, имхо, пресно и плоско. Хотя готов признать и даже не буду спорить, что они что-то привнесли в масс-музыку.

Сабж.
Прохожу мимо ютуба, и он мне предлагает посмотреть/послушать рандомно композицию с одного из каналов, на которые я подписан. Канал edition49. Название While My Guitar Gently Weeps. Понятно, кто написал. Дай, думаю, гляну, ну так, для смеха. Boris Bagger вообще-то умничка. Захожу, а в описании сказано Version of Carlos Santana. Это я пропустить не могу. :) Сантану я уважаю.
Вобщем, всё зависит от того, кто напел. :)


Sartori. Homo videns.

«Homo sapiens является или развился в чи­тающее животное, способное на абстрагирование... homo videns, животное, созданное телевидением, чей разум оформляется теперь не понятиями и абстрактными мен­тальными конструктами, а образами. Homo videns просто „видит"... его горизонт ограничен образами, на кото­рые ему дают посмотреть, следовательно, если homo sa­piens имеет право сказать совершенно невинную фразу „я вижу", которая означает „я понимаю", homo videns ви­дит без понимания.

Sartori. Comparative Constitutional Engineering. P. 148.

Profile

1
veequeec
veequeec

Latest Month

March 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel